Некоторые не попадут в ад

В юности иной раз случается незапланированная впечатлительность — обусловленная половым вызреванием, бешенством всех рецепторов, приставучим зрением, собачьим нюхом, лягушачьим настроением, соловьиным запоем; какой-нибудь, скажем, фильм ляжет на душу так, что ходишь и млеешь: «Про меня, это про меня — про меня, который я потом, про все чудеса, что меня ждут, про моё бесконечное будущее»; но через двадцать лет пересмотришь: боже мой, актёры кричат, режиссёр идиот, оператор так многозначителен, что заснул, заверните, наконец, кран вашему весеннему дождю, хватит судьбоносно курить, сделайте простые лица, убейте главную героиню — в смысле, исполнительницу роли главной героини, а главная героиня пусть живёт, пусть родит двойню; да и актриса пусть родит кого-нибудь.

Его фильм — три раза пересматривал, с разницей в двенадцать лет; как раз, чтобы кожа сменилась, старые волосы выпали, а новые не выросли, чтоб всю душевность из меня повымело, чтоб остался занудный, злой переросток, смотрящий каждое новое кино, пытающееся раскачать чувственность, взглядом, направленным куда-то в край экрана: даже не смейте меня тянуть за душу, я вам не рыба, я не поплыву к вам в силки! …А у него, у этого серба, всё время как раз рыба плавала через экран — и я за ней, ничего не поделаешь, послушно следовал всякий раз, — с разницей в двенадцать лет! — ничего не помогало, не было никакого разочарования.

Надо ещё раз глянуть — девять лет осталось до двенадцати; в следующий раз уже без кожи буду смотреть — эту полностью расчешу, без слуха — этот растает, без глаз — эти высохнут; посмотрим, какой получится эффект; кажется, тот же самый.

Серб показывал нежнейший абсурд жизни — который и есть сама жизнь, обыденная и обыкновенная; никакой пародийности, ни малейшей, — только нежность и оправдание; это как если бы Лев Толстой родился в Одессе — и не оставил её привычек, это как если бы Фёдор Достоевский был цыганом и кочевал, — что-то такое, что-то такое.

Каждый третий его фильм был о гражданской войне; я никогда не мог разобраться, кто там и с кем воюет, — на лицо все одинаковые, прислушивался к фамилиям — тоже чёрт ногу сломит: окончание на — авич, — евич, — ошич у всех; это как здесь, в Донецке, пытаться понять, кто против кого: — енко и — ский против — ванов и — енин? — да ну, прекратите; у нас в батальоне — наугад выхватил — окончания фамилий: — еник, — раф, — штоп, — идзе, — анян, а на — енко вообще каждый второй.

Наряду с чехами, французами, итальянцами, представителями всех бывших республик, — среди ополчей было особенно много сербов. У нас в бате — имелись свои: улыбчивые, бесстрашные, хитрованы.