Некоторые не попадут в ад

В его доме вдруг выяснилось, что у него нет пива, — а мы хотели именно пива; я позвонил своим, они притащили россыпь разливных «полторашек»; разлили, выпили, он вспомнил, что вобла была вкусная — а всю оставили в бане; я позвонил — и бегом доставили рыбу; и теперь у нас имелось всё.

(Ну, правда, это ж забавно — как из моего домика таскали президенту разливное и воблу; если вы знаете ещё одну такую страну — то скажите, я запишу в книжечку, каждую букву названия в отдельную клеточку, чтоб разборчиво.)

Есть привычка: пьянея, чтоб протрезветь, я начинаю говорить сам, — чуть громче, чем надо, но достаточно чётко, — словно приводя тем самым мир вокруг себя в порядок; а я уже стал пьяным, потому что весь концерт Хаски на своём втором этаже мы много пили, много курили, мало закусывали, и снова пили — водку, конечно.

Быть может, в тот раз, под пиво и астраханскую воблу, я говорил о том, как отсюда, с Донбасса, кажется, что ничего важнее, чем наша жизнь и наша смерть, — нет; что огромная северная страна и её император должны о нас помнить; но если сопоставить многие и многие зримые и незримые вещи, то выяснится, что мы — к несчастью, но это так, — стоим предпоследними в немалом перечне идущих противостояний; да, здесь они наглядны, слышны, катастрофичны, — но там, за их главной красной стеной, — по-иному сводят дебит и кредит: у них свои счёты, свои резоны, свои выводы.

Боль, которая здесь, — её никто не учитывает, у этой боли нет цифрового эквивалента.

Когда в один столбик вписывают прибыль, а в другом подгоняют убытки, то… понятно, что.

Быть может, в тот раз он вдруг признался, что знает: когда шарлатаны в киевских кабинетах соберутся и ближайшими рейсами разлетятся по заготовленным адресам, не оставив даже номера, чтоб позвонить и найти в случае обнаружения забытых вещей, потерянных запонок, детских фотографий в рамочках, вибрирующего на столе, подыхающего без тёплой руки хозяина, на последнем издыхании телефона, — когда все исчезнут, — он, Захарченко, не будет рассматриваться за красной кремлёвской стеной даже в первой дюжине претендентов на временное управление матерью городов русских; откуда-то явятся другие, не тащившие весь этот кровавый воз на себе; и по лицу Бати было видно, что ему, в сущности, всё равно, что он давно готов к подобному, — но только озадачен, отчего политика устроена так бесстыдно.

(Однако степеней бесстыдства мы оба не осознавали.)

Зато я точно помню, что именно в ту ночь Батя сказал:

— Ты в курсе того, что мы задумали?

И я тогда понял, что сказанное мне во дворике возле «Пушкина» не было разводкой, не было очередной дезой, — что они действительно собираются это делать.