А жизнь была совсем хорошая

Они вышли в центр зала и, словно не замечая никого вокруг, сплели руки, прижались друг к другу телами и… Потерялись для общества на две короткие медленные песни. Разумеется, про любовь.

– Сбегаем? – шепнул он ей в ухо.

Она кивнула.

Они выскочили из актового и бросились вниз по ступенькам, держа друг друга за руки, нежно и крепко.

И на всех оставшихся там, наверху, в душном и прокуренном зале, им было решительно наплевать.

Да и на все остальное тоже. На пересуды кумушек, на осуждение («Она же замужем! А сколько у нас свободных, одиноких и разведенных женщин!»), на сплетни («Они уже живут в одной квартире!» «Шустрые какие…» «Вот акула, подцепила такого красавца!» «Правда, и сама, конечно, ничего…»).

Только Света Зимицкая улыбалась Марине приветливо и советовала не обращать внимание «на этих завистливых и злобных дур»."

"А Марине и было до фонаря – она, казалось, не замечала ничего, кроме… Кроме своей любви, своего огромного счастья и его, своего любимого.

После работы она ждала Светловецкого за углом здания, наивно полагая, что это никому не известно.

Ныряла к нему в машину и… Они улетали на другую планету.

Ехали к ней – к себе он почему-то ее не звал. Да и какая разница! Если бы ей предложили переночевать с ним на крыше пятиэтажки в самую непогоду, в шалаше, юрте, чуме, землянке, подвале – она бы, не раздумывая ни минуты, конечно же, согласилась. Но он почему-то ночевать не оставался. В три часа ночи или в пять утра он вставал с кровати и натягивал джинсы. Она обижалась, плакала, недоумевала… А он отвечал коротко:

– Так надо, малыш. Привычка, знаешь ли. Умыться и побриться в своей ванной, зайти в свой, пардон, туалет и надеть чистую рубашку. А кофе я люблю пить, прости, зайка, один. В гордом, так сказать, одиночестве. Прийти в себя, настроиться на новый день, выкурить пару сигарет, глядя в окно.

Какая глупость! И бритву, и чистую рубашку – что, она не перегладила бы сотню рубашек, не сварила бы ему крепкий, как он любит, кофе и не поджарила бы омлет? И сидела бы мышкой в своей комнате, пока он пил бы этот дурацкий «одинокий» кофе и курил свои сигареты!

Да она бы крутилась как белка и считала, что это – самые прекрасные обязанности на свете!

Но… Что было, то было. Он все равно уходил. А она, всплакнув, засыпала. И одинокое утро казалось ей пустым, мрачным и немилым. В себя она приходила только в метро, понимая, что скоро, минут через сорок, встретит его в коридоре, почему-то оба они покраснеют, шарахнутся в стороны и, счастливые, с бьющимся сердцем, разбредутся по своим комнатам.

Она, как почти любая молодая, полная сил, желаний и возможностей женщина, готова была сразу нырнуть в новую семейную жизнь – для женщины нет ничего важнее, чем этот самый процесс.