А я тебя да (СИ)

Да все, что я могла ему предъявить, в эту самую безопасность проклятую упиралось. Но стоило признать, что человек его положения не мог иначе. Ах, да… Чертова следилка на телефоне… Это был явный перебор, да. Хотя бы личную переписку он мог не читать? Ведь мог же?!

И вот еще. То, что я считала газлайтингом. Эти его сомнения в моей адекватности… На деле ведь оказалось, что когда Семен говорил, дескать, Вер, ты сейчас не в себе, я действительно была не в порядке. Разве то, что я загремела в психдиспансер, не лучшее тому подтверждение? Неудачные попытки стать мамой, болезнь и операция здорово расшатали нервы…

В общем, за время своих изысканий я поняла одну простую вещь — зачастую, уходя в терапию и самокопание, мы перекладываем ответственность на других даже в тех моментах, в которых ничьей вины не было. И почему-то это поощряется.

— Наконец, ты дома, — выдернул меня из очередного самокопания Шведов.

— Скучал?

— Ага. Цветы тебе купил. Там, — махнул рукой в сторону спальни, — на тумбочке.

— Сам?

— А?

— Сам купил? Всегда хотела спросить — ты секретарше поручаешь это дело или собственной персоной едешь в магазин?

Какое-то время Семен смотрел на меня с нечитаемым выражением на лице. Я сильно подозревала, что он был обучен каким-то специальным техникам, которые позволяли ему держать эмоции под контролем. А потому я очень радовалась, когда он позволял их увидеть. Вот и сейчас замерла, успев поймать мелькнувшее в его глазах… смущение?

— По-разному. Сегодня я заказал доставку. Но выбрал сам, да.

— Спасибо. Это… ценно, — улыбнулась я, нащупывая дно под ногами в той бездне, в которую мы с ним рухнули. И видно, Шведов занимался тем же самым и потому с напряженной улыбкой парировал:

— Если вдруг у тебя остались вопросы, которые ты «всегда хотела спросить» — дерзай. Я не кусаюсь.

Пока болтали, дошли до спальни, где в вазе на тумбочке и впрямь стоял шикарный букет анемон. Я провела кончиками пальцев по краю фиолетовых лепестков и обернулась. Семен остановился у противоположной стены, сложив руки на груди. У него были красивые проработанные предплечья с выступающими змейками вен. Во рту знакомым образом пересохло.

— Наверняка остались. Просто вот так сходу все и не вспомнишь. Но я запомню, что ты открыт к диалогу, — хмыкнула я, намекая, что раньше такой покладистости за ним не водилось.

— И всегда был.

— Почему же мы так мало говорили?

— Разве?"

"— Угу. Например, я почти ничего не знаю о твоем детстве.

— Да там, в общем-то, и не о чем разговаривать.

— Жаль, я не застала твоих родителей. Ты чей был сын? Мамин? Папин?

— Да ничей особенно. — Шведов как будто заколебался, но все же добавил: — Отец был жестоким. Мама — чересчур мягкой.

И этим он опять же меня несказанно поразил.